Примечания к статье «Научное объяснение»

Примечания к статье «Научное объяснение»:

[1] См. [Cartwright, 2004], дающую сходный диагноз и предлагающего ещё один обзор описанных здесь проблем.

[2] В дополнение к [Hempel, 1965] и [Salmon, 1989] см. также [Cartwright, 1983], [Earman, 1986, pp. 80–110] и [van Fraassen, 1989].

[3] В качестве иллюстрации такого подхода рассмотрим рассуждение Гемпеля о «подкреплении контрфактуальных высказываний» как критерии, позволяющим отличить законы от случайных обобщений в его [1965]. Хотя Гемпель соглашается, что само по себе подкрепление контрфактуальных высказываний позволяет отличить закон от обобщения, он также полагает, что контрфактуальные высказывания «являются причиной печально известных философских затруднений» [1965, p. 339] и поэтому не могут использоваться для составления какого-либо независимого суждения, отделяющего законы от случайным образом соответствующих истине обобщений.

[4] В дополнение к тому, что законы должны представлять собой обобщения, из которых нет исключений, они также не должны содержать термины, отсылающие к конкретным объектам или местам, и должны включать в себя лишь проектируемые предикаты в том смысле, который вкладывает в это понятие Гудман [1955].

[5] Сходную оценку см. [Salmon, 1989, p. 15].

[6] Например, согласно Сэлмону [1984], все «почему»-объяснения являются каузальными, а каузальные объяснения требуют прослеживать каузальные процессы и их пересечения (см. Раздел 4). Грэхем Нерлих [1979], напротив, в целом согласен с Сэлмоном по вопросу о том, что считать каузальным объяснением, но полагает, что существует важная некаузальная форма объяснения, которую он называет геометрическим объяснением: например, объяснение траекторий свободных частиц в гравитационном поле отсылкой к аффинному строению пространства-времени. Сэлмон, скорее всего, не согласился бы, что такая отсылка что-либо объясняет. [Sober, 1983] предлагает иначе различать каузальные и некаузальные формы объяснения: он противопоставляет объяснения, которые прослеживают существующую в действительности последовательность событий, приводящих к некому исходу (которые он считает каузальными) некаузальной форме объяснения, называемой им равновесным объяснением, в котором исход объясняется демонстрацией того, что очень большое количество исходных состояний системы в своём развитии приводит к конечному состоянию или исходу, который мы желаем объяснить; при такой демонстрации не делается попыток проследить конкретную последовательность событий, ведущих к этому исходу.

[7] Этот довод основан на допущении, что, как только мы детально изложили всю релевантную информацию, не упустив из вида ничего, что имеет значение, — мы дали объяснение. Иными словами, предполагается, что ситуация, в которой всей имеющей отношение к некому М информации недостаточно для его объяснения, невозможна. Назовём этот аргумент «Нечего Больше Сказать»-аргументом (НБС). Многие другие подходы к объяснению [например, Railton, 1978] содержат сходное допущение. Его истинность далеко не самоочевидна. Почему не может случиться так, что даже изложения всей релевантной для некого экспланандума номической и каузальной информации окажется недостаточно для его объяснения? Почему не может быть попросту необъяснимых экспланандумов? В качестве предельной вероятности вообразим экспланандум (событие М), который не обусловлен какими-либо законами, не имеет причин, и частота возникновения которого непредсказуемым образом изменяется в пространстве и времени. Если об М нельзя сказать ничего, кроме того, что это событие иногда спонтанно происходит, значит ли это, что такая информация объясняет его возникновение? Противоположная интуиция заключается в том, что возникновение М — парадигмальный случай того, что мы не можем объяснить. Если это верно, НБС-аргумент в общем случае не выдерживает проверки, и встаёт вопрос, почему мы должны принимать его в частном случае, в котором вся имеющая отношение к исходу информация определяет лишь его вероятность. Иными словами, зачем принимать тезис, общий для ИС— и СР-моделей, что статистические теории объясняют конкретные исходы? Этот вопрос более подробно обсуждается ниже.

[8] Некоторые авторы полагают, что детерминистическая интерпретация структурных уравнений опциональна; предел ошибки, наличествующий в подобных уравнениях, может пониматься как отражение суммарного воздействия подлинно индетерминистского процесса. Также можно утверждать, что, хотя общепринятые методы каузального моделирования допускают детерминистичность макроскопических причин подростковой преступности, это не исключает возможности, что на некоем микроуровне протекают влияющие на неё индетерминистские процессы. Если это утверждение верно, методы каузального моделирования безразличны к индетерминизму. Однако этого недостаточно для того, чтобы обосновать применение СР-модели к примерам, охватываемым методами каузального моделирования, поскольку СР-модель требует индетерминизма. Я благодарю Эллиота Собера за полезные комментарии.

[9] Рискуя истощить терпение читателей, я всё-таки осмелюсь добавить, что отказ от взглядов Гемпеля и Сэлмона о том, в каких случаях можно говорить о статистическом объяснении отдельных исходов и о структуре таких объяснений, не требует от нас утверждения, что мы никак не можем объяснить отдельные непредопределённые исходы. Из этого, однако, следует, что, если такие объяснения непредопределённых исходов существуют, они будут структурно отличаться от ИС— и СР-моделей. С моей точки зрения, индетерминистские контексты, в которых естественнее всего рассуждать в терминах объяснения конкретных исходов, это контексты, в которых действуют индетерминистские причины, и такие объяснения, по-видимому, имеют структуру, весьма отличную от той, что описывается ИС— или СР-моделью. Рассмотрим следующий пример действия индетерминистской причины, основанной на [Dretske and Snyder, 1972]. Некоторое количество радиоактивного вещества помещено в камеру на конкретный период времени. Если за это время произойдёт радиоактивный распад, сработает счётчик Гейгера, который впустит в камеру ядовитый газ, убив находящегося там кота. Предположим, что распад произошёл, и кот умер. В этом случае кажется естественным счесть помещение радиоактивного вещества в камеру одновременно причиной и частью объяснения смерти кота, даже если связь между этими двумя событиями индетерминистична. В качестве контраста к ИС— и СР-модели рассмотрим следующее (очень грубое и схематичное) предложение [ср. Woodward, 2003]: для использования S (помещения в камеру радиоактивного вещества) для объяснения D (смерти кота) достаточным будет соблюдение следующих трёх условий. (i) S и D произошли, (ii) если бы S не произошло, не случилось бы и D, (iii) вероятность p смерти кота D в случае, если произошло S, выше нуля в, по меньшей мере, некоторых случаях, когда происходит S, где условные утверждения в (ii) и (iii) интерпретируются как утверждения, не подразумевающие обратной контрфактуальной зависимости (nonbacktracking counterfactuals). Назовём это моделью вероятностной каузальности (ВК). (Формулировка (i)–(iii) должна применяться только в случаях, когда от S к D ведёт один-единственный каузальный маршрут, и отсутствуют упреждающие (preemptive) или потенциально дублирующие (back up) причины.) ВК-модель заметно отличается как от ИС-, так и от СР-модели. В противоположность ИС-модели и в согласии с СР-моделью, согласно ВК-модели, величина вероятности p не имеет значения для приемлемости даваемого объяснения. Даже если вероятность радиоактивного распада очень низка, если он произойдёт, и будет пущен газ, помещение радиоактивного вещества в камеру станет одновременно причиной и объяснением смерти кота. Это воспроизводит наше первоначальное суждение об этом примере. Но, в противоположность СР-модели, из ВК-модели не следует, что, если произойдут S и —D, то S объяснит —D. Это происходит потому, что в результате замены —D на D в (ii) мы получаем ложное контрфактуальное высказывание.

[10] См. в особенности [Cartwight, 1979] и [Spirtes, Glymour and Scheines, 1993, 2000].

[11] См., например, [Spirtes, Glymour and Scheines 1993, 2000], [Pearl, 2000], [Hausman and Woodward, 1999].

[12] Пример приводится в [Salmon, 1984] и впоследствии обсуждается в [Spirtes, Glymour, and Scheines, 1993, 2000]. Столкновение C между битком и двумя другими биллиардными шарами посылает первый в правую лузу (A), а второй — в левую (B). C является общей причиной A и B, а A не является причиной B (и наоборот). Тем не менее, из-за сохранения импульса, информация о том, что произошло A, сообщает нам о том, произошло ли B, даже при наличии C. Иными словами, A статистически релевантно для B при условии C, несмотря даже на то, что A не является причиной B. Если следовать интуиции, то проблема заключается в том, что свойство C слишком общее. Поскольку система, предположительно, является детерминистической на более детальном уровне описания, где мы указываем конкретные положения и импульсы шаров М, обусловленность М сделает А независимым от (или иррелеваным к) B. Но если мы используем недостаточно подробно описанные переменные наподобие C, связи между причинностью и статистической релевантностью, предполагаемой и каузальным условием Маркова и СР-моделью, не будет.

[13] В психологии развития доказано [например, Leslie and Keeble, 1987], что очень маленькие дети чувствительны к разнице между изменением траекторий движущихся мячей, при котором между мячами происходит пространственно-временной контакт, и изменениями траекторий в отсутствие такого контакта.  Взрослые с гораздо большей готовностью воспринимают (или оценивают) первый вид изменений как предполагающий каузальные взаимодействия. Можно сделать вывод, что при вынесении таких суждений задействованы психологические механизмы, которые также лежат в основе того, что мы склонны отдавать предпочтение каузальным объяснениям, в которых описывается действие посредством контакта. Но, хотя пространственно-временные указания помогают выделить каузальные взаимодействия в некоторых случаях (например, при столкновениях), как мы увидим ниже, в других случаях они мало помогают и, на самом деле, могут ввести в заблуждение. Поэтому, хотя с точки зрения психологии может быть вполне естественным отдавать предпочтение каузальным объяснениям, свободным от пространственно-временных разрывов, сомнительно, что они обеспечат надёжный фундамент для построения общей теории каузального объяснения.

[14] Случаи причинности как бездействия, это случаи, когда, говоря интуитивно, отсутствие некоторого события приводит к результату (например, когда непредоставление врачом медицинской помощи приводит к смерти пациента). В таких случаях не происходит передачи энергии или импульса от причины к следствию, и нет процесса, который претендовал бы на роль посредника между ними. Некоторые авторы [например, Dowe, 2000] делают на этом основании вывод, что причинность как бездействие — это не настоящая причинность, хотя она обладает некоторыми характеристиками, которые делают её сходной с примерами подлинной причинности. Если отсутствие действия может быть причиной или использоваться в каузальном объяснении, то это представляет собой очевидную проблему для таких теорий каузальных процессов, как теория Сэлмона. Примеры причинности как двойного предотвращения или разрыва связи — это случаи, когда фактор С предотвращает действие второго фактора D или изменяет его в ситуации, когда наличие фактора D мешает возникновению E. Устранив препятствующий Е фактор D, С обеспечивает появление Е. Примеры такой причинности широко распространены в биологии [см. Schaffer, 2000, Woodward, 2002]. Более общее обсуждение этого явления [см. Hall, в печати; Lewis, 2000]. И опять, если мы согласны, что причинность как разрыв связи обеспечивает (научное) объяснение, возникает проблема для теории каузальных процессов (по крайней мере, в том виде, в котором она сформулирована Сэлмоном).

[15] Можно спросить, какова основа такого суждения. Разве весь объём газа целиком не может быть «помечен» (например, нагреванием), и не будет перемещать эту метку — по крайней мере, некоторое время?

[16] Напомним о замечании, сделанном в связи со стратегией скрытой структуры: объяснения более низкого уровня, «лежащие в основе» объяснений более высокого уровня, не всегда будут «идеальными» с той точки зрения, с которой оцениваются объяснения более высокого уровня.

[17] [Morrison, 2000] подчёркивает гетерогенность унификации и приводит ряд примеров, иллюстрирующих тезис, что многие виды унификации, по-видимому, имеют мало общего с объяснением. [Sober, 1999, в печати], настаивает, что во многих случаях мы предпочитаем унифицированные теории их менее унифицированным конкурентам, поскольку первые дают лучшие объяснения, чем вторые. Иными словами, унификация — эпистемическое преимущество, имеющее отношение к подтверждению, но не объяснительное преимущество.

[18] Эти замечания затушевывают некоторые сложные проблемы. Некоторые классификационные схемы используют каузальную или этиологическую информацию как основание для построения классификаций. Можно утверждать, что такие классификационные схемы являются не просто описательными, а объяснительными, поскольку «привлекают» каузальную информацию и «отсылают» к ней. Однако представляется очевидным, что существуют и иные классификационные схемы, не руководствующиеся каузальной информацией, но, тем не менее, добивающиеся сжатия информации. Такие классификации не дают каузальных объяснений.

[19] [Sober, 1999, p. 551] настаивает на более сильном, хотя и родственном тезисе, что не существует «объективной причины» предпочесть унифицированные объяснения неунифицированным: что именно мы предпочтём, будет зависеть от того, объяснение чего именно нас интересует. Он также отмечает, что объяснения, часто отсылающие к микро-подробностям, которые такие философы, как Китчер, считают «менее унифицированными», чем объяснения, абстрагирующиеся от таких подробностей (и потому применимые к системам с другой микроструктурой), не следует рассматривать как конкурирующий вид объяснений (то есть, нам не нужно выбирать между более подробными и более абстрактными объяснениями). Достаточно заглянуть в любой учебник по молекулярной биологии, чтобы доказать, что Собер прав, когда полагает, что учёные не всегда предпочитают объяснения, абстрагирующиеся от микро-подробностей, и что нам следует отвергнуть любую теорию объяснения, автоматически требующую такого абстрагирования. Разумеется, остаётся предметом дальнейшего обсуждения вопрос о том, следует ли рассматривать абстрагирующие объяснения как «более унифицированные». На самом деле, входящие в подробности объяснения обычно более интегрированы с фундаментальными физическими и химическими теориями, и в этом отношении их можно назвать более унифицированными.

[20] Аналогичная проблема касается предположения, будто всякое объяснение обладает ДН-структурой, если только нельзя задействовать какой-либо вариант стратегии скрытой структуры.

[21] Вспомним, в частности, что на предполагаемые контрпримеры, призванные доказать, что ДН-модель не в состоянии отразить направленность объяснения, заявляя, что такую направленность следует интерпретировать с точки зрения, скорее, «прагматики», чем свойств, описываемых традиционной, непрагматической теорией. Критиков обычно поражало, что такой ответ был очень ad hoc. Как ни странно, представления ван Фраассена о причинах объяснительной асимметрии совпадают с мнением Гемпеля на этот счёт (как будет показано ниже), хотя во многих отношениях его теория является диаметрально противоположной теории Гемпеля. Можно сказать, что ван Фраассен просто обобщает предложенную Гемпелем интерпретацию объяснительной асимметрии, полностью относя объяснение к области прагматического.

[22] Я пишу здесь «нередко» из-за следующего осложнения: сторонники прагматических подходов иногда пишут так, словно они вовлечены в исследовательский проект, отличающийся от традиционного (в том смысле, что их цель — дать характеристику понятию объяснения, согласно которому, например, одна и та же совокупность информации для одной аудитории будет объяснением, а для другой — нет, и цель состоит в том, чтобы установить, что именно является общим для всех или большинства случаев использования слова «объяснение»: то есть, речь идёт о понятии объяснения, попросту не интересующем традиционные теории). Если говорить о прагматических теориях таким образом, то их можно рассматривать как дополнение к традиционному проекту, а не его конкурентов. Поэтому у сторонников традиционных подходов, в принципе, нет причин возражать против подходов прагматических, хотя традиционалисты и могут быть скептиками в отношении результатов таких проектов. Однако, поскольку сторонники прагматических подходов обычно стремились использовать их для критики традиционных теорий, они, предположительно, не рассматривали свою работу исключительно под вышеописанным углом. Это — одна из нескольких ситуаций, в которой полезно было бы прояснить цели как традиционалистов, так и их критиков-прагматиков.

[23] Мне не известно о каком-либо систематическом историческом исследовании такого использования понятия «прагматический» в связи с теориями объяснения. Согласно одному предположению (всего лишь предположению!) его источник следует искать в лингвистике и, в частности, в противопоставлении синтаксиса и семантики (часто понимаемых как «объективные» или приемлемые предметы общих, систематических исследований), с одной стороны, и «прагматики», которую связывают с использованием языка конкретными людьми для обращения к конкретной аудитории в определённых ситуациях для достижения конкретных результатов, — с другой. Это понятие «прагматического» предполагает наличие связи со специфическими психологическими характеристиками конкретных носителей языка и конкретными контекстами и противопоставляется подходам, которые выявляют «синтаксис» или «семантику» объяснения.

[24] Соответствующее понятие неизменности (стабильности) обсуждается в [Woodward 2006].

[25] Этот пример также напоминает нам, что попытки охарактеризовать с традиционных позиций характерные особенности объяснительных (или, по крайней мере, каузальных) отношений вовсе не обязательно должны предприниматься лишь философами: их также можно обнаружить в области машинного обучения [например, Janzing et al., 2012] и в нормативных теориях каузального суждения, предложенных психологами [например, Lombrozo 2010 и Cheng 2000].

[26] В очень здравом обсуждении прагматических теорий объяснения [1989] Сэлмон подчёркивает, что и теория ван Фраассена, и теория Ахинштайна не смогли охарактеризовать объективное отношение объяснительной релевантности. Хотя здесь он и прав, его замечания не принимают всерьез мнение ван Фраассена и Ахинштайна, что такое описание невозможно.

[27] С этим тесно связан тот факт, что описание, «связывающее» некоторые характерные черты объяснения с контекстом может подчас быть, так сказать, «отвязанным»: для этого надо показать, как эти особенности зависят от контекста — иными словами, предполагаемая контекстуальность может быть всего лишь отражением того факта, что какая-то важная особенность не была выявлена. Например, может показаться, что экспланандум, чей противопоставленный класс остался подразумеваемым, подкрепляет представление о том, что объяснение чувствительно к контексту (например, что допустимы разные объяснения искривления провода в зависимости от контекста), но, по меньшей мере, иногда мы можем развеять это предположение, выявив противопоставленный класс. Можно сказать, что, как только мы ясно покажем, что нас интересует, почему один провод погнут, тогда как другие остались прямыми, вопрос о том, существует ли эксплананс, улавливающий это противопоставление, станет «объективным». Поэтому представляется, что нам следует рассматривать радикальную прагматическую теорию (подобную теории Ахинштайна и, возможно, ван Фраассена) как такую, в которой благодаря выявлению контекста показывается, что контекстуальный элемент невозможно устранить (то есть его нельзя устранить, не выйдя за рамки объективистских ограничений).

[28] Соглашаемся ли мы с такой оценкой, отчасти зависит от того, считаем ли мы возможным существование некаузальных форм почему-объяснений (в широком и не вполне определённом смысле понятия «почему-объяснения», о котором говорится в разделе 1). Если мы считаем их возможными, то более адекватная теория причинности лишь отчасти позволит нам продвинуться к построению более удовлетворительной теории объяснения.

[29] Важные современные работы включают [Hall, в печати, Lewis, 1986, 2000, Pearl, 2000, и Spirtes, Glymour and Scheines, 1993, 2000].

[30] Эта асимметрия тесно связана с тем фактом, что длина тени — результат действия нескольких разных факторов, изменяющихся независимо друг от друга: высоты флагштока, его положения и углового расстояния солнца над горизонтом. Можно менять длину тени, меняя два последних фактора, и при этом высота флагштока останется неизменной. См. [Hausman, 1998 и Woodward, 2003].

[31] Изложение этой основополагающей идеи см. [Lewis, 1973a].

[32] Подобное наблюдение см. [Psillos, 2002]. Отметим, однако, что, хотя это логическое обоснование и подводит к теории, поясняющей, почему желательно создавать объяснения, отсылающие к законам (когда это возможно), неясно, как именно мы приходим к результату, что объяснение всегда требует ссылки на законы. Возможно, существуют обобщения, достаточно унифицированные, чтобы считаться объяснительными, согласно теории унификации, но при этом не рассматривающиеся как законы в рамках МРЛ-теории. Вариант унификационистской модели, предложенный Китчером, по-видимому, признаёт существование такой возможности.

[33] См. [Woodward, 2003, pp. 288–95, 358–73].